Публикации

Цивилизационный подход к истории и вопросы ее "одушевления"
В.В. Журавлев, доктор исторических наук, профессор, Москва

Мы живем в непростое, но и увлекательное время обновления методологических парадигм в обществоведении в целом, в исторической науке - в частности и особенности. Это время поиска, потерь и обретений. Среди многих теорий макроуровня, котирующихся на современном "рынке идей", особое внимание отечественных обществоведов привлекает цивилизационная концепция с присущим ей антропологическим подходом к познанию окружающей нас действительности через внутренний мир погруженного в эту действительность человека. В этой связи возникает естественный вопрос, чем способен помочь всем нам социально-психологический взгляд на прошлое, настоящее и будущее человека и человечества в преодолении методологического перепутья, в зоне притяжения которого наше обществоведение находится по сей день?

Попытаюсь высказать некоторые соображения на этот счет с позиций историка.

Ещё шесть с небольшим десятилетий назад известный французский историк Люсьен Февр в тяжкую для своей страны пору фашистской оккупации (1941 г.) в статье с непривычно звучавшим тогда названием "Чувствительность и история" с горечью писал: "Подумать только - у нас нет истории Любви! Нет истории Смерти. Нет истории Жалости, ни истории Жестокости. Нет истории Радости". (Февр Л. Бои за историю. Пер. с фр. - М.:Наука. 1991. С. 123). С тех пор такие труды появились в зарубежной и начинают появляться в отечественной историографии. Труды, создаваемые в русле концепций цивилизационного и антропологического подхода, в том числе на базе теоретических наработок школы "Анналов", идеологом и основателем которой был Люсьен Февр в нерасторжимой связке со своим другом и соратником по духу Марком Блоком.

Сегодня многим кажется, что благодаря именно их усилиям и, во всяком случае, усилиям лишь зарубежных ученых сама историческая наука стала менять акценты в подходе к анализу прошлого, превращаясь, в первую очередь, в область человековедения, а затем уже - обществоведения. А сами историки все более приобретать облик - по терминологии Марка Блока - сказочных людоедов: "Где пахнет человечиной, там, он знает, его ждет добыча". (Блок Марк. Апология истории или ремесло историка. - М.: Наука. 1973. С. 18).

Между тем союз Клио и Психеи - музы истории и богини души - наметился гораздо раньше. И этот процесс "одушевления" истории как науки включал в себя усилия многих поколений как зарубежных, так и отечественных историков, философов, представителей других отраслей обществознания.

Парадокс, однако, состоит в том, что о первых мы до последнего времени знали гораздо больше, чем о наших соотечественниках. Сегодня мы уже с полным основанием можем утверждать, что картина свершений отечественной историографии в плане социально-психологического подхода к анализу исторического прошлого масштабна и впечатляюща. Усиливает это впечатление то обстоятельство, что накопленный в данной области аналитический и постановочный потенциал по сей день в большей части своей не учитывается и не используется в практике исторических исследований.

А потенциал этот огромен. И его постепенно - в первую очередь на историографическом уровне - начинают осваивать специалисты по отечественной истории. Недавно, например, исследователем из Пензы В.И. Шуваловым была защищена докторская диссертация "Социально- психологический аспект изучения истории в российской историографии последней трети 19 - первой половины 20 вв.". (М.,2002).

Одно только перечисление имен лишь самых ярких отечественных ученых, уже много более столетия разрабатывавших данную проблему, и лишь некоторых из их трудов, прямо или косвенно посвященных ей, говорит само за себя.

Вопросам духовного предназначения человека, веками формировавшегося в условиях евразийской цивилизации и одновременно создававшего её, посвящал свои труды, выходившие в Париже и Берлине, Н.Н. Алексеев. В том числе такие как: "Религия, право и нравственность" (1930); "Духовные предпосылки евразийской культуры" (1935); "Мировая революция и духовное назначение человека" (1935).

"Безграничное своеобразие исторического бытия", бездонную глубину внутренней сущности человека утверждал в своих работах П.М. Бицилли. Методологическая и философская плодотворность отличает его книгу "Очерки теории исторической науки" (София, 1925). Осмыслению драмы переходных эпох, когда рушатся империи, а вместе с ними - и внутренний мир современников таких катастроф, был посвящен его труд "Падение Римской империи" (Одесса, 1919).

"Россия есть живой организм" - утверждал выдающийся наш соотечественник, философ и правовед И.А. Ильин, исследовавший духовное начало, заложенное в индивидууме, в "вечно женственном и вечно мужественном в русской душе". Дух, считал он, "есть сила личного самоутверждения в человеке", воля "к Совершенству - а также к совершенствованию - в самом себе, в своих деяниях и во внешнем мире" (см., в частности: Ильин И.А. Путь к очевидности. Мюнхен, 1956; Он же. Путь духовного обновления. Мюнхен, 1962). Так ставилась и обосновывалась до сих пор игнорируемая в отечественной социальной практике проблема воспитания духа, обновления души как предпосылки и непременного условия обновления общества.

Мужественно продолжал отстаивать в условиях советской действительности 20-х годов свои убеждения выдающийся русский историк Н.И. Кареев. Будучи позитивистом, особое значение он придавал идеям, духовной жизни общества, роли личности в истории. Вместе с тем, как писал ученый в своих воспоминаниях, он всегда "высказывался против всякого "незаконного" субъективизма, каков бы ни был его источник: вероисповедальный, национальный, партийный, классовый; высказывался во имя требования научного объективизма и единственно признаваемого мною субъективизма этического, не обрекая этим, однако, историю на морализирование". (Кареев Н.И. Личное начало и роковые силы в истории. СПб, 1889; Он же. Из лекций по общей теории истории. Ч.2. Историология. Теория исторического процесса. СПб., 1915; Он же. Прожитое и пережитое. Л., 1990).

Продолжая заложенную Владимиром Соловьевым традицию анализа окружающей нас действительности, в том числе исторической, с позиций концепции метафизического всеединства, историк - медиевист, философ и богослов Л.П. Карсавин во многом предвосхитил идеи школы "Анналов" в стремлении к целостному воссозданию образа жизни, стереотипов поведения, духовного мира, психологии человека средневековья (см.: Карсавин Л.П. Сочинения. - М., 1993). Даже в инвалидном лагере ГУЛАГа, где он оказался в послевоенные годы, больной туберкулезом ученый не прекращал творческой работы.

Творчество В.О. Ключевского, составившее целую эпоху в отечественной историографии конца 19 - начала 20 вв., подняло её на уровень видения новых горизонтов и в плане применения ресурсов, возможностей, инструментария социологии и социальной психологии (в сочетании с методами, свойственными таким наукам, как право) к решению новаторских задач познания исторического прошлого Отечества.

Как комета первой величины на небосклоне русской исторической науки, Ключевский не только сам совершил прорыв на данном исследовательском направлении, но и включил в орбиту своей могучей творческой индивидуальности целую плеяду учеников, последователей, продолжателей его научного поиска. К "школе Ключевского" современные исследователи относят таких известных ученых, как П.Н. Милюков, М.К. Любавский, Н.А. Рожков, М.М. Богословский, А.А. Кизеветтер, Ю.В. Готье. (Попов А.С. В.О. Ключевский и его "школа": синтез истории и социологии. - М.,2001). Каждый из них в той или иной степени испытал на себе благотворное воздействие его неповторимой методологии, превращавшей, по меткому замечанию Г.П. Федотова, историю в "социальную характерологию". Говоря о роли Ключевского в разработке в отечественной историографии на материалах истории России проблемы историко-социологического синтеза, современный исследователь его творчества справедливо акцентирует внимание на следующем: "Необходимо особо подчеркнуть, что он впервые ввел в научный оборот сам термин "историческая социология" и разработал основные принципы концепции историко-социологического знания, что оставляет пальму первенства за отечественной наукой. Факт этот до сих пор не оценен по достоинству, хотя можно с полным основанием утверждать, что в целом Ключевский и его "школа" предвосхитили возникновение "исторической социологии" и "социальной истории", значительно опередив в этом такую известную историографическую школу, как "школа Анналов"". (Попов А.С. Указ. соч., с. 238).

В 1917 году вышла в свет книга Н.О. Лосского "Мир как органическое целое". Появление её в самый бурный и конфронтационный год всей отечественной истории, год острейших социальных, политических страстей и разорванного в клочья человеческого сознания только внешне может показаться неуместным. Вослед шекспировскому Гамлету ("Порвалась дней связующая нить") через века внятно, предостерегающе, прозорливо прозвучал голос мыслителя России: "... Психическая жизнь, как нечто протекающее во времени, нуждается в связующем начале, чтобы образовать системное целое, в котором прошлое и будущее существуют в отношении друг к другу".

"Ретранслятором" не только мыслей, но и духовных и душевных порывов человека является язык. Может быть именно это обстоятельство позволяло Н.С. Трубецкому - лингвисту по профессии - исследовать внутренний мир русского человека, оперируя такими понятиями, как "психологический тип", "национальный тип", "национальный характер", "форма душевной жизни", "национальная психика", "национальное самосознание", "дух" народа, его "психические черты" и т.д. (см., в первую очередь: Трубецкой Н.С. Наследие Чингисхана. - М., 1999).

Имя Георгия Петровича Федотова и его творчество сегодня не нуждаются в представлении, Они находятся на взлете популярности, неотделимы от переживаемого современным обществоведением "религиозного бума". Но если в последнем много нарочитого, наносного, ориентированного на моду, то взгляды самого Федотова подобны выдержанному временем вину, которому в ближайшее время не грозит перспектива превратиться в уксус. Причина очевидна. Мыслитель все свое творчество посвятил изучению - через призму проблем религиозности - тех черт национального сознания, которые традиционно считались самыми устойчивыми, но сегодня подвергаются серьезным испытаниям на прочность. Характеризуя "иерархию ценностей", составляющих "лицо России", Федотов оперирует такими понятиями как "русское сознание и самосознание", "русский дух", "духовный и душевный строй", "чистота веры", "нравственный подвиг", "насыщенная духовная жизнь" (см., в частности: Федотов Г.П. Лицо России// Г.П.Федотов. Собрание сочинений: В 12-ти т. Т. 1. - М.,1996). Реалии современной действительности вновь со всей остротой ставят вопрос, сформулированный мыслителем в начале ХХ века - на ином перепутье эпох - "Будет ли существовать Россия?" (Г.П. Федотов. Там же. Т.2. - М., 1998).

Поиску духовно-психологических начал, дающих возможность отделить "вечное" от "преходящего" и преодолеть несовершенства "мира" сего "чрез преображение и воспитание нового человека, чрез становление новой личности" посвятил свое творчество Г.В. Флоровский, будучи убежденным в том, что придать смысл истории возможно лишь в том случае, если познаешь смысл жизни (см.: Флоровский Г.В. Вечное и преходящее в учении русских славянофилов // Г.В. Флоровский. Из прошлого русской мысли. - М., 1998. С.31-51. Он же. Смысл истории и смысл жизни // Там же. С.104-123). Познание смысла жизни через призму "русского мировоззрения" составило стержень творческих исканий С.Л. Франка (Франк С.Л. Смысл жизни // С.Л. Франк. Духовные основы общества. - М., 1992. С. 147-216. Он же. Русское мировоззрение // Там же. С. 471-500).

Не остались в стороне от разработки вопросов применения инструментария социальной психологии к анализу исторических процессов и явлений и ученые, жившие и творившие в условиях советской действительности. Речь идет прежде всего о представителе марксистского направления в анализе интересующих нас проблем Б.Ф. Поршневе. Его книга "Социальная психология и история" (М.: Наука, 1979) стала откровением для поколения историков, формировавшихся в 80-е гг. прошлого века, одновременно и напомнив им о богатых традициях отечественной историографии в исследовании данных аспектов, и инициировав их энергию, направленную на творческое развитие этих традиций. С иных позиций подходил к тем же проблемам всегда тяготевший к позитивизму А.Я. Гуревич, подспудно - через серию публикаций 80-х годов - разрабатывая идеи своей главной, как мне представляется, книги по данному вопросу (Гуревич А.Я. Исторический синтез и Школа "Анналов". - М.: Индрик, 1993). Активно работали в означенном направлении, но на своих "делянках" теоретик искусства, оригинальный исследователь "смеховой культуры" средневековья М.М. Бахтин (см., в первую очередь: Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. 2-е изд. - М.: Художественная литература , 1990), а также создатель концепции "культурных типов индивидности" Л.М. Баткин (Баткин Л.М. Европейский человек наедине с собой. Очерки о культурно-исторических основаниях и пределах личного самосознания. - М.: РГГУ, 2000).

Все это позволило молодому поколению историков, работающих уже в условиях мировоззренческого, идейного плюрализма, активно разрабатывать в последние годы вопросы истории повседневности, в том числе и на материалах советской истории. Приведу в этой связи лишь один пример: стратегия и психология выживания народа, выдюжившего запредельные испытания Великой Отечественной войны, сохранив свою живую душу; характер и содержание общественного мнения в стране в эти годы, традиционно считающиеся на уровне публицистики годами "тоталитарной пустыни", прекрасно воссозданы в книге Е.Ю Зубковой (Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953. - М.: РОССПЭН, 1999).

Многим из "трезвомыслящих" современников наших, окунувшихся в "делание денег" и другие искусы "общества потребления", интеллектуальный потенциал отечественных мыслителей ХХ века, обращавшихся к русской душе, покажется далекими от жизни прекраснодушными мечтаниями чудаков - идеалистов. Но те, кто сегодня всерьез думает и о настоящем, и о будущем своей страны, отдает себе отчет в том, что действительное возрождение России возможно лишь на путях духовного возрождения россиянина. Иного, по популярной в конце 80 - начале 90-х гг. ХХ века терминологии, не дано. Ибо ни одна реформа, ни один социальный прожект не имеют шансы на реализацию до тех пор, пока они не будут приняты массовым сознанием на ментальном уровне, не будут включены в привычную для него систему ценностей, не станут для "обыкновенного", рядового россиянина "своим делом", не найдут отклика в его голове и душе.

Существует такой богословский термин - "сретенье" (встреча). В данном случае его, на мой взгляд, правомерно употребить как характеризующий предмет настоящего разговора, не вспоминая при этом о воспетом евангелистом Лукой Симеоне Богоприимце. И использовать его при этом в двух главных смыслах.

Во-первых, социальная психология как аспект научного подхода к познанию истории и современности объединила, как мы могли убедиться, ученых разных школ и направлений, осуществив "сретенье" - встречу, преодолевшую эпохи, государственные границы и разобщенность лучших представителей отечественной общественной мысли, не по своей воле оказавшихся по обе стороны этих границ - как в России, так и в эмиграции.

Во-вторых, на страницах их трудов мы наблюдаем встречу другого рода - сретенье ученых дам с весьма норовистым характером: психологии, истории и философии, а также их сводной сестры - историософии или философии истории.

В соответствии с таким комплексным подходом на стыке наук специальному и многостороннему изучению подвергся широкий круг вопросов: проблема менталитета как социально-психического феномена (у Карсавина - "душевный строй", у Бицилли - "психический склад"); проблема "национального характера" (у Ильина - "духовный уклад", у Алексеева "жизнеощущение" народа, у Лосского - "русская духовная жизнь", особенности национального восприятия с его "исканиями абсолютного добра", у Трубецкого - народ как "коллективная личность").

В рамках многофакторного подхода Кареевым, братьями В.М. и М.М. Хвостовыми, Р.Ю. Виппером, Ключевским исследовались во взаимосвязи и взаимодействии такие факторы, как: историческая традиция и историческая инновация, историческая психика, индивид как фактор исторического процесса.

Подробнейшим образом разработана в дореволюционной и эмигрантской историографии проблема религиозного сознания. Ее исследовали, что важно подчеркнуть, представители как церковной, так и светской историографии. В.В. Болотов и Е.Е. Голубинский занимались этими проблемами еще до революции, Три Ф (Флоровский, Франк, Федотов) - в эмиграции. Федотов аргументировал идею, что религиозное сознание - наиболее существенный источник национального сознания. Флоровский противопоставлял западную "социально-действенную" форму христианской церковности "социально-аморфному" православному варианту. Но именно эта аморфность, по его мнению, способна составить основание творческому самоопределению личности, ее индивидуальному самовыражению, что, по мысли Флоровского, возможно лишь на основе византийской христианской традиции.

Сопоставление православия и католичества в пользу первого характерно и для взглядов Н.О. Лосского. Интересно в мировоззренческом и психологическом плане оно тем, что было, судя по всему, "выстрадано" на личном и семейном уровне: отец его - обрусевший поляк был православным, мать-полька - истовой католичкой.

Все вышесказанное позволяет, на мой взгляд, говорить об актуальности и необходимости для современного обществоведения решения следующей задачи: реконструировать отечественную модификацию цивилизационной концепции исторического процесса в целом, обрисовав параметры, четко сформулировав ее характерные черты и особенности, очертив контуры той модели, того варианта этой концепции, которые на протяжении более чем столетия формировались в отечественной науке независимо, параллельно, а в ряде важных моментов и с опережением зарубежного исследовательского процесса, протекавшего в сходном направлении.

Мне могут возразить, что попытка реконструирования отечественного варианта цивилизационной концепции осложняется тем, что она (эта концепция), отдельные элементы которой распылены в трудах и прозрениях многих отечественных авторов, осталась незавершенной, и что нет смысла воссоздавать ее как некую вавилонскую башню. Но далек от своей завершенности и западный вариант цивилизационного подхода. Представления А.Дж. Тойнби также высятся некоей недостроенной громадой, особенно на фоне подчас жестких, но прочно связанных друг с другом конструкций, например, формационного подхода.

И это естественно, ибо цивилизационный подход, в отличие от формационного, плюралистичен в своей основе. В этом его слабость, но в этом и его сила. Ибо плюрализм в науке только тогда становится "работающим", когда, переболев всеми болезнями разобщения, начинает работать в направлении интеграции научных представлений.

Конечно, многое из постановок и решений представителей вышеупомянутых школ и направлений дореволюционной и эмигрантской историко-психологической мысли нуждается в корректировке, переакцентировке на основе современных реалий и с позиций современных научных представлений. Но многое, и сегодня об этом можно говорить с полным основанием, по истечении времени оказалось прямо-таки пророческим. Так, опыт последних полутора десятилетий только подтверждает, укрепляет вывод Н.О. Лосского о том, что русская нация обладает суммой противоречивых качеств, которые, сосуществуя и взаимодействуя, предопределяют не только непредсказуемость ее деяний, но и действия, прямо противоречащие ее собственным интересам. Сегодня дело подчас доходит уже до того, что нации начинает отказывать даже всегда сильный у россиян инстинкт самосохранения.

В этой связи первостепенное значение не только с позиций "чистого разума", но и с точки зрения разума что ни на есть практического приобретает черты необходимости с позиций современного уровня научных представлений задача актуализации вопросов ментальности, национального характера, в которые - в конечном счете - упираются многие "загадки" и нерешенные проблемы современного в том числе этапа развития российского общества, парадоксы попыток его реформирования, выявляющие себя по известной модели грибоедовского героя: "Шел в комнату, попал в другую".

Воззвав к жизни мощный заряд интеллектуальной энергии, заключенный в представлениях и выводах отечественных историков и философов прошлого и настоящего о внутреннем мире человека как одной из основ исторической эволюции социума, обществоведение наше, хочется верить, сможет подключить этот по сей день не используемый потенциал к решению крупных и значимых проблем общетеоретического, общемировоззренческого плана.

Именно на такое развитие исследовательской ситуации были направлены, в частности, усилия большого коллектива специалистов, подготовивших к печати энциклопедию "Общественная мысль России ХУШ - начала ХХ века", выход которой в свет в издательстве РОССПЭН ожидается к концу 2004 года. Мне - как руководителю проекта - пришлось, редактируя этот текст объёмом в 150 авторских листов, целиком прочитать его несколько раз, поражаясь (не побоюсь этого слова) широте, глубине, оригинальности постановок и решений, идейному многообразию интеллектуального потенциала, накопленного нашими предками за два с лишним столетия истории императорской и восемь месяцев существования (март-октябрь 1917 года) постсамодержавной России.

Вопреки еще недавно существовавшим в нашей историографии официозным трактовкам, что самодержавный режим только и делал, что "мял и душил" свободную мысль в стране, она предстает сегодня перед нами в таком исполненном внутренней убежденности и достоинства виде, что заставляет по-новому взглянуть на проблему соотношения и взаимодействия двух властей в истории нашей страны: власти мысли (власти духовной) и власти политической. Вторая может достичь высокой степени воздействия на повседневную жизнь человека, на его поведение в процессе реализации им своих ролевых социальных функций, но она не в силах осуществить тотальный контроль над творческой мыслью, жаждущей вырваться за пределы всегда, при любых обстоятельствах не удовлетворяющей его действительности. И в этом заключается главный источник, мощная внутренняя пружина поступательного движения отечественной и мировой цивилизации.

Логически продолжая начатое, мы в настоящее время приступили к реализации нового проекта - энциклопедии "Общественная мысль Русского зарубежья. Век ХХ", намереваясь в итоге дать читателю цельное, интегрированное представление о двух трагически разорванных историей ветвях единого процесса самопознания России ее лучшими умами, "и день, и ночь" трудившимися как в самой стране, так и за ее пределами.

Неправильным было бы игнорировать предложенный монахом-францисканцем ХIV века Уильямом из Оккама принцип экономии интеллектуальных сил с лежащим в его основе требованием: не умножать сущности, не вводить новых понятий там, где можно вполне обойтись уже существующими дефинициями ("бритва Оккама"). Но при этом, думаю, не следует все же "резать по живому", бездумно отбрасывая в угоду идеологической и политической моды все то, что сегодня может показаться ненужным или устаревшим. Будущее обязательно отомстит нам за пренебрежение другим постулатом - принципом самоценности творческой мысли, судьба которой подобна человеческой лишь в плане изменчивости. Но которая, в отличие от человека, способна воскреснуть подобно библейскому Лазарю, как только возрождается социальный запрос на нее.